Льюис Кэрролл в стране чудес
Apr. 11th, 2013 12:41 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
stihyaВ 1867 году некто Чарльз Лютвидж До́джсон (он же Льюис Кэрролл, да да тот самый автор "Алисы в стране чудес") предпринял вместе с другом путешествие в Россию. Путешествие было отнюдь не праздным, Льюис Кэрролл совмещал в себе не только талантливого писателя и математика, но и был, по долгу службы, священослужителем, и основной целью поездки было налаживание отношений между Православной и Англиканской церквями. Для этих целей у друзей были рекомендательное письмо к самому Архиепископу Филарету, с которым им повезло встретиться.
Во время путешествия Льюис Кэрролл вёл личный дневник, который к счастью не затерялся и не исчез на каком-нибудь чердаке среди потрепанных временем книг и прочего хлама, а был опубликован спустя несколько десятилетий. Дневник, совсем небольшой, хотя и не представляет особой литературной ценности, представляется весьма интересным как отражение нравов, быта и устройства эпохи, ощущение, восприятие всего этого чистым незатуманенным взглядом сторонего человека.
26 июля (пятница)
Утром мы посетили собор, прекрасное старое здание, и поездом в 12.54 отбыли в Санкт-Петербург (или Петербург, как его обычно называют), куда прибыли на следующий день в 5.30; вся дорога заняла 28 1/2 часов! К сожалению, спальных мест в нашем купе было только четыре, и, так как, кроме меня и Лиддона, с нами ехали 2 дамы и еще один господин, на ночь я устроился на полу, подложив под голову саквояж и пальто, – довольно удобно, хотя и не роскошно, – и крепко проспал всю ночь. Наш попутчик оказался англичанином, который прожил в Петербурге 15 лет, а сейчас возвращался туда после поездки в Париж и Лондон. Он чрезвычайно любезно ответил на все наши вопросы и весьма подробно разъяснил нам, чтó следует посмотреть в Петербурге, как произносить русские слова и проч.; впрочем, он нас отнюдь не обнадежил, сказав, что среди местных жителей мало кто говорит на каком-либо языке, кроме русского. В качестве примера необычайно длинных слов, которыми отличается русский язык, он записал мне следующее : ЗАЩИЩАЮЩИХСЯ которое, если записать его английскими буквами, будет выглядеть так: Zashtsheeshtschayjushtsheekhsya!
Ландшафт от русской границы до Петербурга был совершенно плоским и неинтересным; лишь время от времени мелькал вдруг крестьянин в непременной меховой шапке и подпоясанной рубахе или церковь с большим круглым куполом и четырьмя маленькими вокруг, выкрашенными в зеленый цвет и весьма напоминающими судок для приправ (как заметил наш новый знакомец).
На одной станции, где поезд остановился для обеда, мы увидели мужчину, играющего на гитаре с дудочками, прикрепленными сверху, и колокольчиками еще где-то – он умудрялся играть на всех этих инструментах в тон и в лад; станция запомнилась мне еще и потому, что там мы впервые попробовали местный суп под название Щи (произносится shtshee), очень недурной, хотя в нем чувствовалась какая-то кислота, возможно, необходимая для русского вкуса...
Перед прибытием мы попросили нашего знакомца научить нас произносить по-русски название нашей гостиницы – gostinnitsa Klee; он полагал, что нам, возможно, придется взять русского извощика; однако, к счастью, нам не пришлось беспокоиться, ибо по прибытии мы обнаружили, что нас встречал посланный из «Нotel de Russie» человек, который обратился к нам по-немецки, посадил в свой омнибус и получил багаж. Времени до обеда едва хватило на небольшую прогулку, но все нас поразило новизной и необычностью. Чрезвычайная ширина улиц (даже второстепенные шире любой в Лондоне), крошечные дрожки, шмыгающие вокруг, явно не заботясь о безопасности прохожих (вскоре мы поняли, что тут надо смотреть в оба, ибо извощики и не думают кричать, как бы близко они ни оказались), огромные пестрые вывески над лавками, гигантские церкви с усыпанными золотыми звездами синими куполами, и диковинный говор местного люда – все приводило нас в изумление во время нашей первой прогулки по Санкт-Петербургу. По дороге мы миновали часовню, красиво украшенную и позолоченную снаружи и внутри, с распятием, иконами и проч. Бедняки, проходящие по улице, почти все снимали шапки, кланялись и часто крестились – непривычное зрелище среди уличной толпы.
30 июля (вторник)
Долго гуляли по городу; прошли, вероятно, в целом миль 15 или 16 – расстояния здесь огромные, кажется, будто идешь по городу великанов. Мы посетили кафедральный собор, расположенный в крепости; внутри великолепные украшения из золота и драгоценных камней, скорее роскошные, чем красивые. Водил нас по крепости русский солдат (служат здесь, по большей части, солдаты), чьи объяснения на родном языке не очень-то нам помогли. Здесь покоятся все (за исключением одного) русские императоры, начиная с Петра Великого; гробницы совершенно одинаковые – белый мрамор с золотым орнаментом по углам, массивным золотым крестом сверху, и надписью на золотой пластине – и более ничего.
Сегодня вечером, поднявшись в свой номер, я обнаружил, что там нет ни полотенца, ни воды на утро, – в довершении к этой приятной неожиданности, колокольчик (на который откликнулся бы немецкий слуга) вовсе не звонил. Эта милая неожиданность заставила меня спуститься вниз, где я нашел слугу, к счастью, из своего коридора. Я с надеждой заговорил с ним по-немецки, но это оказалось бесполезно – он только растерянно тряс головой; делать нечего, я торопливо полистал разговорник и повторил свою просьбу по-русски – в стиле суровой простоты, игнорируя все, кроме основных слов.
2 августа (пятница)
В 2.30 мы отбыли в Москву, куда приехали на следующее утро в 10. Мы взяли "спальные места" (приплатив 2 рубля); в 11 вечера явился проводник и произвел в купе всякие манипуляции. Спинка дивана поднялась вверх, превратившись в полку; сиденья с ручками исчезли, появились валики и подушки - и в результате мы устроились на означенных полках, которые превратились в весьма удобные постели. На полу можно было бы устроить еще трех человек, но, к счастью, никто больше не появился.
5 августа (понедельник)
День посвятили осмотру города. После завтрака, когда стало ясно, что дождь зарядил надолго, мы решили заняться осмотром интерьеров; то, что мы увидели, описать словами невозможно. Мы начали с храма Василия Блаженного, который внутри так же причудлив (почти фантастичен), как снаружи; гид там самый отвратительный из всех, с кем мне когда-либо приходилось иметь дело. Его первоначальный замысел состоял в том, чтобы прогнать нас сквозь храм со скоростью 4-х миль в час. Увидев, что это не удается, он принялся греметь ключами, топтаться на месте и шаркать ногами, громко петь и бранить нас по-русски, словом, только что не тащил нас за шиворот дальше. Прибегнув к простому упрямству и удобной глухоте, мы все же умудрились сравнительно спокойно осмотреть эту церковь, или, вернее, группу церквей, расположившихся под одной крышей. У каждой из них свои особенности, но общими для всех являются позлащенные врата и живописные фрески, покрывающие все стены и уходящие высоко в купол.
Затем нам показали такой дворец, после которого все другие дворцы должны казаться тесными и неказистыми. Я измерил шагами один из приемных покоев – в нем оказалось 80 ярдов в длину и не менее 25 или, пожалуй, 30 в ширину. Таких покоев мы видели, по меньшей мере, 2, а кроме того, еще множество других просторных залов – все высокие, изысканно убранные, от паркета из атласного дерева и прочих пород до расписных потолков, всюду позолота – в жилых комнатах стены обтянуты шелком или атласом вместо обоев – и все обставлено и убрано так, словно богатство их владельцев не имеет границ.
Перед началом службы большой хор из собора исполнил пространное и красивое песнопение – и дьякон (из Успенской церкви) великолепным басом прочитал нараспев некоторые части литургии, понемногу повышая голос (я бы сказал, если только это возможно, каждый раз на полтона), и увеличивая при этом звук, пока последняя нота не прозвучала под сводами так, словно ее пропел многоголосый хор. Я и не представлял, что один голос может произвести такой эффект.
Одна часть церемонии – венчание – показалась мне едва ли не гротеском. Принесли две великолепные золотые короны, которыми священник сначала помахал перед женихом и невестой, а потом возложил им на головы – вернее, на голову бедного жениха; на невесту, чьи волосы были предусмотрительно уложены в весьма сложную прическу с кружевной фатой, надеть венец было невозможно; дружка держал его у нее над головой. Жених, в строгом вечернем платье, со свечой в руках, увенчанный, словно царь, короной, с покорным и грустным выражением на лице, выглядел бы жалко, если бы не был столь смешон.
6 августа (вторник)
В 5 1/2 мы выехали вместе с двумя братьями Уэр в Нижний Новгород; это путешествие стоило всех тех неудобств, которые нам пришлось претерпеть с самого его начала и до конца. Наши друзья взяли с собой «commissionaire», который говорил по-французски и по-русски и оказался нам очень полезен, когда мы что-то покупали на ярмарке. Такая роскошь, как спальные вагоны, на этой дороге неизвестны; пришлось нам устраиваться, как могли, в обычном вагоне второго класса. По пути туда и обратно я спал на полу. Монотонность нашего путешествия, которое длилось от 7 часов вечера до после полудня следующего дня, нарушила лишь одна неожиданность (не скажу, что особенно приятная): в одном месте нам пришлось выйти и переправляться через реку по временному пешеходному мосту, ибо железнодорожный мост здесь смыло наводнением. В результате 20 или 30 пассажирам пришлось под проливным дождем брести около мили.
Итак, мы отправились в гостиницу Смирновую (или как-то так), ужасную, хотя, несомненно, лучшую в городе. Еда там была очень хороша, а все остальное очень скверно. Немного утешило нас лишь то, что, обедая, мы привлекли живейшее внимание шести или семи официантов; выстроившись в ряд в своих подпоясанных белых рубахах и белых штанах, они сосредоточенно глядели на сборище странных созданий, которые кормились у них на глазах... Время от времени их охватывали угрызения совести - ведь они пренебрегали своей великой официантской миссией, - и тогда все разом кидались к большому ящику в конце зала, в котором, судя по всему, не было ничего, кроме вилок и ложек. Если мы спрашивали что-нибудь, они сначала с тревогой смотрели друг на друга; затем, выяснив, кто из них лучше понял заказ, следовали его примеру, что вновь приводило их к большому ящику в конце зала... Значительную часть дня мы провели, бродя по ярмарке, покупая иконы и проч.
Ярмарка - чудесное место. Помимо отдельных помещений, отведенных персам, китайцам и другим, мы то и дело встречали каких-то странных личностей с болезненным цветом лица и в самых невероятных одеждах. Из всех, кого мы видели в этот день, самыми живописными были персы с их мягкими смышлеными лицами, широко расставленными удлиненными глазами, желтовато-коричневой кожей и черными волосами, на которых, как у гренадеров, красуются черные фетровые фески; однако все сюрпризы этого дня затмило наше приключение на закате: мы вышли к Татарской мечети (единственной в Нижнем) в тот самый миг, когда один из служителей появился на крыше с тем, чтобы произнести или призыв к молитве. Будь даже этот крик сам по себе ничем не примечателен, он все равно представлял бы интерес своей исключительностью и новизной - однако мне в жизни не доводилось слышать ничего подобного. Начало каждого предложения произносилось монотонной скороговоркой, а по мере приближения к концу голос служителя поднимался все выше, пока не заканчивался долгим пронзительным воплем, который так заунывно звучал в тишине, что сердце холодело; ночью его можно было бы принять за крик феи-плакальщицы, пророчащей беду.
Вечером я отправился с младшим из двух Уэров в здешний театр; более простого здания я не видывал: единственным украшением внутри были побеленные стены. Зал, очень просторный, был заполнен на одну десятую, не более, так что там было на редкость прохладно и приятно. Нам было нелегко следить за представлением, шедшим исключительно по-русски, однако усердно трудясь в антрактах над программкой с помощью карманного словаря, мы составили себе приблизительное представление о том, что происходило на сцене. Больше всего мне понравилась первая пьеса, бурлеск «Аладдин и волшебная лампа» - играли превосходно, а также очень прилично пели и танцевали; я никогда не видел актеров, которые бы так внимательно следили за действием и своими партнерами и так мало смотрели в зал. Лучше всех был актер, по имени «Ленский» (Ленский Александр Павлович (1847 -1908) - известный русский актер, впоследствии ведущий актер Московского Малого татра. Кэрролл видел его в Нижнем в самом начале его карьеры (Ленский пришел на сцену в 1865 г.), однако это не помешало ему заметить талант актера.).
15 августа (четверг)
Позавтракали около 6, чтобы уехать ранним поездом в Ново-Иерусалимский монастырь. Знакомый мистера Пенни, некий мистер Спайер, едущий к себе домой мимо монастыря, любезно предложил нас сопровождать. Мы полагали, что с легкостью уложимся в один день, но это оказалось заблуждением.
Часов до 10 мы ехали поездом. Затем наняли «тарантас» (такой вид приняла бы четырехместная коляска, если бы ее удлинить чуть не вдвое, а пружины вынуть) и тряслись в нем миль 14 по чудовищной дороге, хуже которой я в жизни не видывал. Она была вся в рытвинах, непролазной грязи и ухабах; мостами служили неотесанные бревна, кое-как скрепленные между собой. Хотя в тарантас были впряжены три лошади, нам понадобилось почти 3 часа, чтобы преодолеть это расстояние.
Дорогой мы последовали совету, который дал нам, кажется, мистер Мюр: попросить в крестьянской избе хлеба с молоком, что позволило бы нам войти в избу и увидеть, как живут крестьяне. В избе, возле которой мы остановились, находились двое мужчин, старуха и 6 или 7 мальчиков разного возраста. Черный хлеб и молоко, которые нам дали, оказались очень хороши; увидеть собственными глазами дом русского крестьянина было очень интересно. Я попытался сделать 2 наброска – изба снаружи и внутри; для последнего мы сгруппировали 6 мальчиков и маленькую девочку; фотография получилась бы чудесная, но моих способностей художника явно оказалось недостаточно, чтобы нарисовать эту группу.
В деревню, прилегающую к монастырю, мы доехали лишь в 2, и тут же обнаружили, что для того чтобы вернуться вечером в Москву, следует двинуться в обратный путь в 3. Тогда, торопливо осмотрев Храм Гроба Господня, мы послали сказать смотрителю, чтобы запрягали свежих лошадей, которые, как нас уверяли, там имеются. Но тут наши планы потерпели крушение; возвратясь на почтовую станцию, мы не застали никаких приготовлений к нашему отъезду – свежих лошадей не было – не было ничего, кроме выбившихся из сил лошадей, на которых мы приехали; возница и все остальные в один голос заявили (громко переговариваясь по-русски, что понимал один лишь мистер Спайер), что ехать невозможно.
...Когда мы вернулись, монах отвел нас к себе, где вместо кельи с черепом, костями и проч. мы увидели уютную гостиную, в которой пили чай 2 дамы, мать и дочь, и джентльмен, который, как я полагаю, был отцом семейства. Старшая из дам очень неплохо говорила по-французски, а младшая – чрезвычайно хорошо по-английски. От нее мы узнали, что она преподает французский язык в одной из московских «гимназий»; она была явно хорошо образованна и умна. Оказаться в таком обществе было очень приятно, но все это произошло так внезапно и неожиданно, что казалось едва ли не сном. После чая мы прошли все вместе по монастырю; нам показали комнаты, где обычно останавливается императорская семья, когда изредка приезжает сюда.
Во время путешествия Льюис Кэрролл вёл личный дневник, который к счастью не затерялся и не исчез на каком-нибудь чердаке среди потрепанных временем книг и прочего хлама, а был опубликован спустя несколько десятилетий. Дневник, совсем небольшой, хотя и не представляет особой литературной ценности, представляется весьма интересным как отражение нравов, быта и устройства эпохи, ощущение, восприятие всего этого чистым незатуманенным взглядом сторонего человека.
26 июля (пятница)
Утром мы посетили собор, прекрасное старое здание, и поездом в 12.54 отбыли в Санкт-Петербург (или Петербург, как его обычно называют), куда прибыли на следующий день в 5.30; вся дорога заняла 28 1/2 часов! К сожалению, спальных мест в нашем купе было только четыре, и, так как, кроме меня и Лиддона, с нами ехали 2 дамы и еще один господин, на ночь я устроился на полу, подложив под голову саквояж и пальто, – довольно удобно, хотя и не роскошно, – и крепко проспал всю ночь. Наш попутчик оказался англичанином, который прожил в Петербурге 15 лет, а сейчас возвращался туда после поездки в Париж и Лондон. Он чрезвычайно любезно ответил на все наши вопросы и весьма подробно разъяснил нам, чтó следует посмотреть в Петербурге, как произносить русские слова и проч.; впрочем, он нас отнюдь не обнадежил, сказав, что среди местных жителей мало кто говорит на каком-либо языке, кроме русского. В качестве примера необычайно длинных слов, которыми отличается русский язык, он записал мне следующее : ЗАЩИЩАЮЩИХСЯ которое, если записать его английскими буквами, будет выглядеть так: Zashtsheeshtschayjushtsheekhsya!
Ландшафт от русской границы до Петербурга был совершенно плоским и неинтересным; лишь время от времени мелькал вдруг крестьянин в непременной меховой шапке и подпоясанной рубахе или церковь с большим круглым куполом и четырьмя маленькими вокруг, выкрашенными в зеленый цвет и весьма напоминающими судок для приправ (как заметил наш новый знакомец).
На одной станции, где поезд остановился для обеда, мы увидели мужчину, играющего на гитаре с дудочками, прикрепленными сверху, и колокольчиками еще где-то – он умудрялся играть на всех этих инструментах в тон и в лад; станция запомнилась мне еще и потому, что там мы впервые попробовали местный суп под название Щи (произносится shtshee), очень недурной, хотя в нем чувствовалась какая-то кислота, возможно, необходимая для русского вкуса...
Перед прибытием мы попросили нашего знакомца научить нас произносить по-русски название нашей гостиницы – gostinnitsa Klee; он полагал, что нам, возможно, придется взять русского извощика; однако, к счастью, нам не пришлось беспокоиться, ибо по прибытии мы обнаружили, что нас встречал посланный из «Нotel de Russie» человек, который обратился к нам по-немецки, посадил в свой омнибус и получил багаж. Времени до обеда едва хватило на небольшую прогулку, но все нас поразило новизной и необычностью. Чрезвычайная ширина улиц (даже второстепенные шире любой в Лондоне), крошечные дрожки, шмыгающие вокруг, явно не заботясь о безопасности прохожих (вскоре мы поняли, что тут надо смотреть в оба, ибо извощики и не думают кричать, как бы близко они ни оказались), огромные пестрые вывески над лавками, гигантские церкви с усыпанными золотыми звездами синими куполами, и диковинный говор местного люда – все приводило нас в изумление во время нашей первой прогулки по Санкт-Петербургу. По дороге мы миновали часовню, красиво украшенную и позолоченную снаружи и внутри, с распятием, иконами и проч. Бедняки, проходящие по улице, почти все снимали шапки, кланялись и часто крестились – непривычное зрелище среди уличной толпы.
30 июля (вторник)
Долго гуляли по городу; прошли, вероятно, в целом миль 15 или 16 – расстояния здесь огромные, кажется, будто идешь по городу великанов. Мы посетили кафедральный собор, расположенный в крепости; внутри великолепные украшения из золота и драгоценных камней, скорее роскошные, чем красивые. Водил нас по крепости русский солдат (служат здесь, по большей части, солдаты), чьи объяснения на родном языке не очень-то нам помогли. Здесь покоятся все (за исключением одного) русские императоры, начиная с Петра Великого; гробницы совершенно одинаковые – белый мрамор с золотым орнаментом по углам, массивным золотым крестом сверху, и надписью на золотой пластине – и более ничего.
Сегодня вечером, поднявшись в свой номер, я обнаружил, что там нет ни полотенца, ни воды на утро, – в довершении к этой приятной неожиданности, колокольчик (на который откликнулся бы немецкий слуга) вовсе не звонил. Эта милая неожиданность заставила меня спуститься вниз, где я нашел слугу, к счастью, из своего коридора. Я с надеждой заговорил с ним по-немецки, но это оказалось бесполезно – он только растерянно тряс головой; делать нечего, я торопливо полистал разговорник и повторил свою просьбу по-русски – в стиле суровой простоты, игнорируя все, кроме основных слов.
2 августа (пятница)
В 2.30 мы отбыли в Москву, куда приехали на следующее утро в 10. Мы взяли "спальные места" (приплатив 2 рубля); в 11 вечера явился проводник и произвел в купе всякие манипуляции. Спинка дивана поднялась вверх, превратившись в полку; сиденья с ручками исчезли, появились валики и подушки - и в результате мы устроились на означенных полках, которые превратились в весьма удобные постели. На полу можно было бы устроить еще трех человек, но, к счастью, никто больше не появился.
5 августа (понедельник)
День посвятили осмотру города. После завтрака, когда стало ясно, что дождь зарядил надолго, мы решили заняться осмотром интерьеров; то, что мы увидели, описать словами невозможно. Мы начали с храма Василия Блаженного, который внутри так же причудлив (почти фантастичен), как снаружи; гид там самый отвратительный из всех, с кем мне когда-либо приходилось иметь дело. Его первоначальный замысел состоял в том, чтобы прогнать нас сквозь храм со скоростью 4-х миль в час. Увидев, что это не удается, он принялся греметь ключами, топтаться на месте и шаркать ногами, громко петь и бранить нас по-русски, словом, только что не тащил нас за шиворот дальше. Прибегнув к простому упрямству и удобной глухоте, мы все же умудрились сравнительно спокойно осмотреть эту церковь, или, вернее, группу церквей, расположившихся под одной крышей. У каждой из них свои особенности, но общими для всех являются позлащенные врата и живописные фрески, покрывающие все стены и уходящие высоко в купол.
Затем нам показали такой дворец, после которого все другие дворцы должны казаться тесными и неказистыми. Я измерил шагами один из приемных покоев – в нем оказалось 80 ярдов в длину и не менее 25 или, пожалуй, 30 в ширину. Таких покоев мы видели, по меньшей мере, 2, а кроме того, еще множество других просторных залов – все высокие, изысканно убранные, от паркета из атласного дерева и прочих пород до расписных потолков, всюду позолота – в жилых комнатах стены обтянуты шелком или атласом вместо обоев – и все обставлено и убрано так, словно богатство их владельцев не имеет границ.
Перед началом службы большой хор из собора исполнил пространное и красивое песнопение – и дьякон (из Успенской церкви) великолепным басом прочитал нараспев некоторые части литургии, понемногу повышая голос (я бы сказал, если только это возможно, каждый раз на полтона), и увеличивая при этом звук, пока последняя нота не прозвучала под сводами так, словно ее пропел многоголосый хор. Я и не представлял, что один голос может произвести такой эффект.
Одна часть церемонии – венчание – показалась мне едва ли не гротеском. Принесли две великолепные золотые короны, которыми священник сначала помахал перед женихом и невестой, а потом возложил им на головы – вернее, на голову бедного жениха; на невесту, чьи волосы были предусмотрительно уложены в весьма сложную прическу с кружевной фатой, надеть венец было невозможно; дружка держал его у нее над головой. Жених, в строгом вечернем платье, со свечой в руках, увенчанный, словно царь, короной, с покорным и грустным выражением на лице, выглядел бы жалко, если бы не был столь смешон.
6 августа (вторник)
В 5 1/2 мы выехали вместе с двумя братьями Уэр в Нижний Новгород; это путешествие стоило всех тех неудобств, которые нам пришлось претерпеть с самого его начала и до конца. Наши друзья взяли с собой «commissionaire», который говорил по-французски и по-русски и оказался нам очень полезен, когда мы что-то покупали на ярмарке. Такая роскошь, как спальные вагоны, на этой дороге неизвестны; пришлось нам устраиваться, как могли, в обычном вагоне второго класса. По пути туда и обратно я спал на полу. Монотонность нашего путешествия, которое длилось от 7 часов вечера до после полудня следующего дня, нарушила лишь одна неожиданность (не скажу, что особенно приятная): в одном месте нам пришлось выйти и переправляться через реку по временному пешеходному мосту, ибо железнодорожный мост здесь смыло наводнением. В результате 20 или 30 пассажирам пришлось под проливным дождем брести около мили.
Итак, мы отправились в гостиницу Смирновую (или как-то так), ужасную, хотя, несомненно, лучшую в городе. Еда там была очень хороша, а все остальное очень скверно. Немного утешило нас лишь то, что, обедая, мы привлекли живейшее внимание шести или семи официантов; выстроившись в ряд в своих подпоясанных белых рубахах и белых штанах, они сосредоточенно глядели на сборище странных созданий, которые кормились у них на глазах... Время от времени их охватывали угрызения совести - ведь они пренебрегали своей великой официантской миссией, - и тогда все разом кидались к большому ящику в конце зала, в котором, судя по всему, не было ничего, кроме вилок и ложек. Если мы спрашивали что-нибудь, они сначала с тревогой смотрели друг на друга; затем, выяснив, кто из них лучше понял заказ, следовали его примеру, что вновь приводило их к большому ящику в конце зала... Значительную часть дня мы провели, бродя по ярмарке, покупая иконы и проч.
Ярмарка - чудесное место. Помимо отдельных помещений, отведенных персам, китайцам и другим, мы то и дело встречали каких-то странных личностей с болезненным цветом лица и в самых невероятных одеждах. Из всех, кого мы видели в этот день, самыми живописными были персы с их мягкими смышлеными лицами, широко расставленными удлиненными глазами, желтовато-коричневой кожей и черными волосами, на которых, как у гренадеров, красуются черные фетровые фески; однако все сюрпризы этого дня затмило наше приключение на закате: мы вышли к Татарской мечети (единственной в Нижнем) в тот самый миг, когда один из служителей появился на крыше с тем, чтобы произнести или призыв к молитве. Будь даже этот крик сам по себе ничем не примечателен, он все равно представлял бы интерес своей исключительностью и новизной - однако мне в жизни не доводилось слышать ничего подобного. Начало каждого предложения произносилось монотонной скороговоркой, а по мере приближения к концу голос служителя поднимался все выше, пока не заканчивался долгим пронзительным воплем, который так заунывно звучал в тишине, что сердце холодело; ночью его можно было бы принять за крик феи-плакальщицы, пророчащей беду.
Вечером я отправился с младшим из двух Уэров в здешний театр; более простого здания я не видывал: единственным украшением внутри были побеленные стены. Зал, очень просторный, был заполнен на одну десятую, не более, так что там было на редкость прохладно и приятно. Нам было нелегко следить за представлением, шедшим исключительно по-русски, однако усердно трудясь в антрактах над программкой с помощью карманного словаря, мы составили себе приблизительное представление о том, что происходило на сцене. Больше всего мне понравилась первая пьеса, бурлеск «Аладдин и волшебная лампа» - играли превосходно, а также очень прилично пели и танцевали; я никогда не видел актеров, которые бы так внимательно следили за действием и своими партнерами и так мало смотрели в зал. Лучше всех был актер, по имени «Ленский» (Ленский Александр Павлович (1847 -1908) - известный русский актер, впоследствии ведущий актер Московского Малого татра. Кэрролл видел его в Нижнем в самом начале его карьеры (Ленский пришел на сцену в 1865 г.), однако это не помешало ему заметить талант актера.).
15 августа (четверг)
Позавтракали около 6, чтобы уехать ранним поездом в Ново-Иерусалимский монастырь. Знакомый мистера Пенни, некий мистер Спайер, едущий к себе домой мимо монастыря, любезно предложил нас сопровождать. Мы полагали, что с легкостью уложимся в один день, но это оказалось заблуждением.
Часов до 10 мы ехали поездом. Затем наняли «тарантас» (такой вид приняла бы четырехместная коляска, если бы ее удлинить чуть не вдвое, а пружины вынуть) и тряслись в нем миль 14 по чудовищной дороге, хуже которой я в жизни не видывал. Она была вся в рытвинах, непролазной грязи и ухабах; мостами служили неотесанные бревна, кое-как скрепленные между собой. Хотя в тарантас были впряжены три лошади, нам понадобилось почти 3 часа, чтобы преодолеть это расстояние.
Дорогой мы последовали совету, который дал нам, кажется, мистер Мюр: попросить в крестьянской избе хлеба с молоком, что позволило бы нам войти в избу и увидеть, как живут крестьяне. В избе, возле которой мы остановились, находились двое мужчин, старуха и 6 или 7 мальчиков разного возраста. Черный хлеб и молоко, которые нам дали, оказались очень хороши; увидеть собственными глазами дом русского крестьянина было очень интересно. Я попытался сделать 2 наброска – изба снаружи и внутри; для последнего мы сгруппировали 6 мальчиков и маленькую девочку; фотография получилась бы чудесная, но моих способностей художника явно оказалось недостаточно, чтобы нарисовать эту группу.
В деревню, прилегающую к монастырю, мы доехали лишь в 2, и тут же обнаружили, что для того чтобы вернуться вечером в Москву, следует двинуться в обратный путь в 3. Тогда, торопливо осмотрев Храм Гроба Господня, мы послали сказать смотрителю, чтобы запрягали свежих лошадей, которые, как нас уверяли, там имеются. Но тут наши планы потерпели крушение; возвратясь на почтовую станцию, мы не застали никаких приготовлений к нашему отъезду – свежих лошадей не было – не было ничего, кроме выбившихся из сил лошадей, на которых мы приехали; возница и все остальные в один голос заявили (громко переговариваясь по-русски, что понимал один лишь мистер Спайер), что ехать невозможно.
...Когда мы вернулись, монах отвел нас к себе, где вместо кельи с черепом, костями и проч. мы увидели уютную гостиную, в которой пили чай 2 дамы, мать и дочь, и джентльмен, который, как я полагаю, был отцом семейства. Старшая из дам очень неплохо говорила по-французски, а младшая – чрезвычайно хорошо по-английски. От нее мы узнали, что она преподает французский язык в одной из московских «гимназий»; она была явно хорошо образованна и умна. Оказаться в таком обществе было очень приятно, но все это произошло так внезапно и неожиданно, что казалось едва ли не сном. После чая мы прошли все вместе по монастырю; нам показали комнаты, где обычно останавливается императорская семья, когда изредка приезжает сюда.
