"Одсун" Алексей Варламов, цитаты

[stihya]

Вообще должен вам заметить, мои дорогие, что вся соль нашего с Украиной раздора заключается не в Путине, не в советском наследии, не в войне на Донбассе, не в газовой трубе, не в присоединении Крыма и не в голодоморе. Есть другая, более глубокая и, к несчастью, практически неустранимая причина всех недоразумений, и связана она с тем, что украинский язык звучит ужасно потешно для русского уха, причем именно в тех ситуациях, когда сам этот язык становится страшно серьезен. У украинцев невероятно красивые песни, у них потрясающие есть две буквы: одна с двумя точечками, похожая на свечку, – ï, а другая – є, тонкая, словно серпик луны. Их язык хорош, когда они поют, рассказывают сказки, когда говорят о простых вещах; он непревзойден в застолье, в любви, нежности, в разговоре с детьми, с родителями, с соседями; но стоит им перейти на речи государственные, как вся их неприспособленность к самоорганизации обнажает себя. И они это чувствуют, потому что больше привыкли говорить на эти темы по-русски, им и самим перепереходить на украинский неловко, ведь русский язык здесь гораздо органичнее, точнее, полнее, гибче, глубже – и именно боязнь показаться смешными заставляет их совершать безумные поступки и желание уйти от нас как можно дальше.

Вот в чем вся штука, и им надо либо с этим примириться, либо идти на нас войной. Вырвать все русское с корнем, как драл мой дядька сорняки и меня заставлял. Им надо все время себя доказывать. А им это несвойственно, тяжело, и потому они злятся еще сильнее. Разумеется, это только моя имперская, великодержавная версия, и я отдаю себе отчет в том, как чудовищно она звучит для любого украинского патриота и меня навсегда внесут за нее в «Миротворец»; я догадываюсь, как сурово осудит меня за нее безупречно политически корректный философ Петр Павлик, а Катерина, если сегодня вдруг услышит, вцепится дикой кошкой и исцарапает мне лицо, несмотря на все наше расчудесное прошлое. Но что поделать, если я прав и они это знают?

***

Тимофей обитал в каморке под крышей в доме на канале. Каналов в Амстердаме было великое множество, некоторые люди даже жили на воде круглый год в пришвартованных катерах и баржах. Мне, честно говоря, и в голову тогда не пришло, что правильнее было бы снять номер в гостинице. Не говоря уж о том, что у меня не было на это денег, Тимка просто обиделся бы. Не понял. Какая гостиница, хермано, если у него есть своя хата со стеклянным потолком, через который можно смотреть на звезды, он постелет себе на полу, а мне уступит кровать, и мы будем говорить до утра, как говорили в палатке на Урус-озере, вспоминать Конюха, наш майский сплав по Пре и Оке в восемьдесят восьмом году, мещерских комаров размером с лошадь, плачущую девчонку в розовых штанах и глупого попуая, который убежал от своей маленькой хозяйки и бултыхнулся в ледяную воду, а мы с Тимом его героически спасли; но в ходе той операции сволочь попугай клюнул моего друга в палец, и Тимка потом ходил к врачу и допытывался, не могло ли быть в африканском клюве заразы.

У нас было много такого, что мы могли вспомнить, и я подумал, что, может быть, даже напьюсь и расскажу ему про Катерину. Но, видимо, я ошибся.

– …И потом, нельзя же столько торчать в душе.

– Что?

Тим принялся занудно объяснять мне, что здесь всё не так, как в России, все очень дорого, и вода в том числе. Я подумал было, что он меня разыгрывает, но рыбьи губы эмигранта так возмущенно и неподдельно затряслись, что только тут до меня дошло: ему и вправду жалко воду, которую я лью в душе, и свет, который не выключаю в туалете. Он был самый бесшабашный из нас, он легко занимал и отдавал деньги, никогда не откладывал, тратил их в свое удовольствие, и то, как Тимоша изменился, поразило меня даже больше, чем разноцветные грустные девушки в купальниках, сидевшие за большими окнами в «квартале красных фонарей». А кроме того, я почувствовал не просто снисходительность или скупость, бог бы с ними, но он вздумал меня учить. Ему казалось, да не казалось даже – он был убежден, что ему повезло, он вовремя свалил, возрос, вознесся, и я ему завидую, потому что очутиться в этой голландской дыре – верх жизненного успеха.

Кажется, я напился, не сдержался, наговорил все, что про это думаю.

– Тима, Тима, что с тобой сделали? Ты помнишь, как мы собирали пустые бутылки и шли сдавать их у тебя в дворницкой? Ты помнишь, как ты стачивал левый ботинок, а я правый и мы ими менялись? Ты вообще хоть что-нибудь помнишь?

А у него на столе лежал самоучитель голландского языка, который он учил куда с бо́льшим прилежанием, нежели испанский в университете, и больше всего теперь боялся, что мой хмельной ор услышат соседи.

– Потому что это только так кажется, что здесь всё тихо, мирно, все друг другу улыбаются и ничего не происходит. На самом деле за тобой следят и сразу же сообщают в полицию, а я еще не получил гражданство.

Человек, который не боялся никого и ничего в России, трусил здесь из-за каких-то соседей, потому что от них зависела его работа, его судьба!

– На соседней бензоколонке работал один турецкий. Однажды он что-то невежливо ответил местной женщине, и на следующий день его уволили.

 Ты это серьезно?!

– Конечно, серьезно, – обиделся Тимка.

– Да не в этом дело, братан! – завопил я. – Турецкий! Так нельзя говорить! Или ты свой язык решил позабыть?

– Какая разница, турок или турецкий?

– Большая, – и тогда впервые за границей, глядя на Тимоху, я вдруг ощутил себя тем, что называется бранным словом «патриот».

А он хоть и презирал покинутое отечество, но общался с нашими дипломатами, ходил на приемы в посольство и водил экскурсии для русских туристов по злачным местам Амстердама. Однако это все пришло к нему не сразу. Поначалу…

– Ты что, правда ходил по улице в наморднике?

– Ну да, первые два года, когда тебе дают разрешение на временное пребывание, ты получаешь в миграционном офисе наличник. Но это совсем не то, что ты думаешь. Это такая аккуратная металлическая сеточка, вуалька такая, которая совсем не мешает. А девушкам она даже идет, только некоторые жалуются, что цвет выбирать нельзя.

– Почему нельзя?

– Цвет зависит от того, из какой страны ты приехал, – сладко замурлыкал Тимофей. – Чтобы полиции сразу было видно. А дома, конечно, ты можешь ее снять, но на улице надо обязательно надевать. Иначе крупный штраф. А если поймают без наличника во второй раз – вышлют без объяснений и запретят въезд в Бенилюкс на три года.

– А поесть в ресторане там, в кафе?

– За кого ты меня принимаешь? – оскорбился Тимофей и выгнул спину. – Конечно, в ресторане сетку разрешают снимать.

– А если ты бросишься на кого-нибудь? И укусишь! – Я клацнул зубами.

– Ни на кого я не брошусь, – сказал он мрачно, распушив усы. – Там все такие.

– Какие? С сеточками?

– Ну да.

– А-а, – догадался я, – ну конечно, с сеточкой там все. В обычный ресторан вас просто не пустят.

– Да я бы туда и не пошел. Знаешь, сколько это стоит?

– А бром вам не дают?

Я чем-то отравился, я был болен, я нес ахинею. Прости меня, Тимати. Прости, но мне стало так за тебя обидно, будто тебя кастрировали и ты сам об этом попросил.


***

Катя, Катя, говорил ей я, что с тобою сталось, милая? Что за ерунду ты несешь? Ты ведь умная девка. Ну какой Крым, Катюха? У вас же повсеместная декоммунизация, вы города и веси переименовываете, со всех улиц и проспектов таблички скидываете и новые вешаете, вы картавого идола повсюду валите (и правильно! – я бы сам его свалил и из Мавзолея вышвырнул и сам этот мавзолей куда-нибудь в Китай вывез бы!), тогда будьте последовательны: Крым вам кто отдал? Коммуняки! Ну так, значит, долой Крым – отправляйте его в Россию, как и все советское наследство. Газовый транзит? Катя, вы же ни копейки от поганых кацапов получать не хотите – ну так черт с ним, пусть строят москали свою трубу в синем и в Черном морях, а вы, гордые, без нее обойдетесь. Расплеваться так расплеваться. Воевать так воевать. Рвать дипломатические отношения, контракты, закрывать посольства и консульства, перекрывать трубу, блокировать дороги, границы, останавливать поезда, высылать всех, у кого русский паспорт, – вот что вы должны сейчас делать. Трамвайные билетики, говоришь? А когда ваш президент с нами шоколадом торгует, налоги у нас платит, то что же получается – он на свои деньги своих же убивает?


***
Мы ведь жили в одной стране, что же с нами произошло? Может, и не самая лучшая была держава, но ведь одна у нас с тобой. Общая. Наша. Родная. Которая хорошее детство тебе подарила, выучила тебя, а если и виновата в том, что недосмотрела за Чернобылем и устроила вам одсун, так прости ты ее, горемычную, она жизнью своей за это заплатила… И ладно прибалты, они всегда себе на уме, были витриной в СССР, стали задворками Европы. Может, так и лучше, не спорю. Но только их мало, и им денежку какую-никакую подкинут, а ваш драгоценный балаган кому в Европе нужен? Чем вы кичитесь? Мы умираем за свободу, у нас революция достоинства…

Катенька, ясонька, забудь эти слова, нет у вас никакого достоинства – кончилось оно, сгорело в кострах на Майдане, рассеялось черным дымом от автомобильных покрышек над Днепром и Владимирской горкой да и выпало в осадок тупой, бессильной, иррациональной ненавистью ко всему русскому. Ненавистью, которую – ах, как ты была права, а я, слепец, того не замечал – вскормили в городах на вашем западе, и вы дали себя ею заразить, потому что захотели словчить, усидеть на двух стульях, а когда оказалось, что это невозможно, устроили истерику. А в вас ведь совкового было больше, чем в нас, и до сих пор остается. Ну какая вы Европа? Это же смешно. Да от вас все европейские министры, кого вы наняли, в ужасе через год разбежались, а когда сумасшедший грузин и фальшивый армянин, которыми окружил себя ваш жуликоватый шоколадник, словно пародируя советскую дружбу народов, обложили на потеху всему миру друг друга русским матом – это что, Европа? На фига вы ей сдались? Мало им албанцев да цыган?



Про "намордники" в Голландии интересно автор так иронизирует? Очень хочется верить. А то это же прямая отсылка к звезде Давида на груди во времена всем известные. В общем беглый гуглёж информации не дал по этому вопросу.

И что ещё подкупает в произведении. Многие книги написанные после начала СВО +-либеральными автороми (по крайней мере те что я читала) сводятся к переосмыслению проблемы "маленького человека". Что же я один такой небольшой и неважный, но добрый и тот что за всё хорошее и против всего плохого, что я могу со всем этим поделать. Вот по сути их центральная идея. В книге Варламова все герои проактивны и он их нарочито нагружает ответственностью за всё что случилось за последние 30-40 лет с ними, обществом и их страной. Пусть и действия его героев повляли как тот взмах крыла бабочки, который породил бурю.