Некоторые параллели и перпендикуляры
May. 28th, 2025 02:51 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
stihyaЧасто можно проследить в современном инфополе параллели между диссидентами прошлых лет и сегодняшними, не знаю, как их назвать, ну, слово «либерал» уже похоронено под слоем негативной коннотации, так что пусть будут либералами или иноагентами.
Читаю сейчас «Москва майская» Эдуарда Лимонова. Считалось, что черновик романа давно утрачен, им как будто был растоплен камин.) Однако, видимо, правда, что рукописи не горят.) Один из экземпляров оставался в архиве издателя-диссидента Синявского, проживавшего в США. Его жена Мария Розанова, сама публицист и литератор, отговорила Лимонова печатать роман, но рукопись так и осталась в семье, а после смерти Синявского была передана вместе со всем архивом в библиотеку Стэнфорда, где и чудесным образом была обнаружена всего лишь полгода назад.
Почему Розанова отговорила Лимонова от издания книги? Есть предположение, что много там было нелицеприятного про тогда ещё здравствующих представителей культурной элиты. Хотя, зная характер главного героя эпопеи, вряд ли его остановило именно это. Скорее, тогда книга показалась всем лишней. Сегодня же она воспринимается нами как перекидной мостик между «Харьковской» и «Нью-йоркской» трилогиями. Заполняет единственную условно автобиографическую полноту картины.
«Москва майская» написана уже в Париже, но про московскую богему, про диссидентов, про интеллигенцию конца 60-х годов. Но всё это во многом в те годы, впрочем, как и сейчас, были пересекающиеся группки.
Но вернёмся к нашим либералам. Сходство бросается в глаза. Очень мне понравилась впроброс сказанная главным героем фраза про стремление «контрреволюционнеров» заявить о себе, забрать власть, влезть в политику:
— И ты всерьез веришь, Володька, что вы занимаетесь политикой? Вы занимаетесь истерикой по поводу того, что вас не допускают заниматься политикой…
Детские иллюзии по поводу существования где-то за пределами своей страны идеально устроенного и справедливого мира.
Наиболее неприятные воспоминания жизни связаны у него, однако, с учреждениями власти. Атмосфера тяжелой, пусть и необходимой в жизни общества бюрократии угнетает его. Пыльные пальмы в горшках или фикусы, уродливые физиономии бюрократов, не спеша садящиеся на нечистые и постыдно окрашенные потолки мухи. Некрасивые люди, злые дотошные расспросы. В конце шестидесятых годов наш герой еще относил все эти неприятные вещи, в том числе и жидко-зеленые стены советских учреждений, к непременным атрибутам исключительно советской власти. В конце семидесятых годов он уже прекрасно сидел себе точно в таких же мерзких учреждениях в стране с предположительно другой социальной системой, в Америке, и за исключением языка, на котором изъяснялись бюрократы, не видел между учреждениями никакой разницы.
Проживание целой страны в двух разных реальностях: одной сплошь репрессированных и бывших или будущих лагерных сидельцев и другой — совершенно обыкновенной и, пожалуй, часто скучной советской действительности.
Странное брожение умов интеллигентов того времени объяснилось через два десятка лет, и куда проще, чем, казалось, может объясниться. И второстепенный персонаж истории Володька, и первостепенный — Солженицын переносили свой личный опыт с советским обществом на всех представителей этого общества, и это было заразительной, увлекательной, но ошибкой. На каждого побывавшего в лагере насчитывались сотни несидевших, у которых был совсем другой опыт с советским обществом, с жизнью. Положительный? Не обязательно. Но каждый индивидуум (скажем, Володькиного сорокалетнего возраста) хранил в недрах комода или в книжном шкафу альбом с семейными фотографиями. На фотографиях юноши улыбались, сидя на телеграфных столбах, или стоя на стогу сена, или высадившись всем курсантским училищем (в несколько рядов, передние сидя в траве) так же, как в свое время другие — дореволюционные — юноши: юнкера и инженерные студенты. Суровые девушки в беретах мистически фосфоресцировали глазами с фотографий. Деревенские парни со связками книг, перетянутых ремешками, шли, утопая в грязи, в школы. В сапогах и даже в лаптях, веселые. Потные, полуголые рабочие скалили зубы с пыльных лиц. Вновь рожденные дети лежали в белых тряпочках, голые, ножки-сосиски прижаты к брюшкам…
Фотографии страны опровергали Солженицына, Володьку, Якира и их друзей, метавшихся по москвам и харьковам, доказывая, что только их вариант жизни страны с 1917 года подлинен и правдив. Их плохого качества фотографии лагерных вышек, солдат с автоматами и параши крупным планом. Упрощенные объяснения истории привлекательны. Мстительные речи бывают очень убедительны не аргументами, но страстью своей. Вот и нашего поэта клинобородый ловец человеков Владимир пытается заставить поверить в свою версию. Однако поэту двадцать шесть, и у него свой опыт, и очень разнообразный, пусть он и не сидел в лагере.
Но есть и расхождения между той оппозицией и сегодняшней. Например, в восприятии финансовой помощи, поступающей диссидентствующим с Запада. Такую помощь старались скрыть, считали её в некотором роде позорной.
Продолжая размышлять о феномене иностранцев. Дружить с ними выгодно. Можно выменять полушубок на стереоустановку, икону — на шикарное женское платье от лучшей французской фирмы. Впрочем, иконы становятся всё дороже, и даже самую захудаленькую нестарую икону можно выменять на пачку самых дорогих бесполосных сертификатов, какие притащил Вальтер Файнбергу и его компании… Анна Моисеевна пытается подбить поэта на то, чтобы он попросил шведа купить им сертификаты.
— Никогда! Мы — богема, а не спекулянты и фарцовщики, Анна! — строго отчитал ее поэт. — Не забывай, что мы творческие люди! Изобретатели, а не приобретатели!
Да и что ты станешь делать с сертификатами?
— Я куплю на них в «Березке» вещи, которых не найдешь в советском магазине, Эд! Например, косметику. И загоню эту косметику втрое или вчетверо дороже!
И вдруг автор случайно становится свидетелем передачи иностранных сертификатов в самиздатовском подполье.
Что будет делать профессор Файнберг с сертификатами? Покупать на них косметику, чтобы продать ее вчетверо дороже? Целый увесистый западный конверт с сертификатами получил. Сколько же там сертификатных рублей может быть? Несколько тысяч, пожалуй! Вот это да, Анна бы с ума сошла… Файнберг раздаст сертификаты своим людям: Доре Михайловне, Саше, может быть, семьям тех, кого посадили за политику. Часть сертификатов Борис возьмет себе. Ему нужно, он уже два года не работает, не может устроиться, сказал Володька-революционер. Софья Васильевна, она же советская власть, выставила его с работы. [...]
— Отвез?
— Так точно, товарищ командующий. Пакет доставлен и вручен в собственные руки некоего Саши. В коридоре был замечен мною сам профессор Бо́рис Файнберг, собеседовавший с парой иностранцев. Горячо обсуждалась, среди прочих, проблема распределения чечевичной похлебки.
— Чего? Что ты мелешь? Какой похлебки? — Революционер разворачивается к нему вместе со стулом.
— Выражение заимствовано мною из лексикона «Комсомольской правды» и «Литературной газеты», а они заимствовали у Библии. «Чечевичную похлебку» можно употреблять вместо «тридцати сребреников». Солженицын, к примеру, продался Западу за чечевичную похлебку… Я имею в виду, что я присутствовал при дележке сертификатов.
Революционер мрачнеет.
— Это х**во. Я много раз говорил Файнбергу: «Не берите вы американских подарков, когда-нибудь это выйдет всем нам, движению, боком!» Часто неизвестно даже, кем они посланы. Одно дело использовать Запад в наших целях, использовать западную прессу для предания огласке преступлений Софьи Васильевны, другое дело — сертификаты. Мы не умираем с голоду… Я, поверь мне, поэт, никогда не взял себе ни единого сертификатного рубля. Если кагэбэшники пронюхают, они такое раздуют…
И сравним с реакцией представителей «независимых СМИ». Как оказалось, понятие «независимые СМИ» подразумевает конкретные структуры, от которых они независимы, а вот другие источники финансирования вполне допустимы и достойны того чтобы идти в дело.
Лимонов пишет о таком же междусобойчике, где каждый почитает своего собутыльника за гения и о чём, не стесняясь, объявляет во весь голос, наивность зашкаливает, а вокруг при этом разворачивается неумелая и бесцельная мышинная возня. Знакомое ощущение духоты и никчёмности и похожее разочарования от того, что мир в какой-то момент оказался несоответствующим представлению о нём. Книга проходная, но, пожалуй, не лишена своей ценности как воспоминание о лицах, атмосфере, идеях, заблуждениях, о том, что даёт представление о духе времени.
И последня цитата.
И то, что академик Сахаров съездил милиционеру по физиономии, пытаясь пройти в зал, где судили крымских татар, тоже ненормально. Давать милиционерам пощечины, как женщинам, — идиотство. (Он был убежден, что убивать милиционеров во время ограбления сберкассы нормально.) Даже оцарапал, говорят, милиционера, как баба… Теперь об академике говорят всё чаще. Революционер Володька знает академика лично:
— Великий человек, Эд… Изобретатель атомной бомбы… После вторжения в Чехословакию у него открылись глаза…
— А раньше они у него были закрыты? — скептически осведомился поэт. — И свою бомбу он тоже с закрытыми глазами делал? И кто такой Сталин, он, бедняга, не понимал? Он ведь, кажется, лауреат Сталинской премии?
— Ты всё опошлишь… — поморщился Революционер. — Может, ты это по молодости, из чувства противоречия, чтобы самоутвердиться?
— Ну а что, правда, он до 1968 года на Луне жил?
— Очень даже может быть, что и не знал он ни о лагерях, ни о других несправедливостях. Наукой поглощен был. И ты ведь знаешь, Эд, как у нас засекреченных ученых изолируют и охраняют, а при Сталине с его шпиономанией еще хуже было. Живут они в тщательно охраняемых особых домах, за городом есть несколько посёлков для учёных, куда простому смертному вход запрещён. Да он мне как-то сказал, Сахаров, что в продовольственном магазине до возраста сорока пяти лет ни разу не был. А когда попал, домработница заболела, не знал, куда идти, и не в академический распределитель пришёл, но в гастроном нормальный, и ужаснулся. Полки пустые, жрать народу нечего. Тут-то у него глаза и открылись…
— Ну и тип! Как можно было до сорока пяти лет прожить в пробирке под колпаком и живой жизнью никогда не заинтересоваться?!
— Он учёный. Ты забыл. Его страстью всегда была наука в первую очередь.
— Его наука, ё* его мать! Во-первых, бомбу он не один делал, но в коллективе академика Тамма, и вообще что, бомба — это мечта человечества, да? Лучше бы он сверхколбасу изобрёл! Да его, по сути дела, нужно бы судить за преступление против человечества, твоего дружка! Атомную бомбу произвёл и теперь гуманизм разводит. Чехов он жалеет, *би его мать…
Читаю сейчас «Москва майская» Эдуарда Лимонова. Считалось, что черновик романа давно утрачен, им как будто был растоплен камин.) Однако, видимо, правда, что рукописи не горят.) Один из экземпляров оставался в архиве издателя-диссидента Синявского, проживавшего в США. Его жена Мария Розанова, сама публицист и литератор, отговорила Лимонова печатать роман, но рукопись так и осталась в семье, а после смерти Синявского была передана вместе со всем архивом в библиотеку Стэнфорда, где и чудесным образом была обнаружена всего лишь полгода назад.
Почему Розанова отговорила Лимонова от издания книги? Есть предположение, что много там было нелицеприятного про тогда ещё здравствующих представителей культурной элиты. Хотя, зная характер главного героя эпопеи, вряд ли его остановило именно это. Скорее, тогда книга показалась всем лишней. Сегодня же она воспринимается нами как перекидной мостик между «Харьковской» и «Нью-йоркской» трилогиями. Заполняет единственную условно автобиографическую полноту картины.
«Москва майская» написана уже в Париже, но про московскую богему, про диссидентов, про интеллигенцию конца 60-х годов. Но всё это во многом в те годы, впрочем, как и сейчас, были пересекающиеся группки.
Но вернёмся к нашим либералам. Сходство бросается в глаза. Очень мне понравилась впроброс сказанная главным героем фраза про стремление «контрреволюционнеров» заявить о себе, забрать власть, влезть в политику:
— И ты всерьез веришь, Володька, что вы занимаетесь политикой? Вы занимаетесь истерикой по поводу того, что вас не допускают заниматься политикой…
Детские иллюзии по поводу существования где-то за пределами своей страны идеально устроенного и справедливого мира.
Наиболее неприятные воспоминания жизни связаны у него, однако, с учреждениями власти. Атмосфера тяжелой, пусть и необходимой в жизни общества бюрократии угнетает его. Пыльные пальмы в горшках или фикусы, уродливые физиономии бюрократов, не спеша садящиеся на нечистые и постыдно окрашенные потолки мухи. Некрасивые люди, злые дотошные расспросы. В конце шестидесятых годов наш герой еще относил все эти неприятные вещи, в том числе и жидко-зеленые стены советских учреждений, к непременным атрибутам исключительно советской власти. В конце семидесятых годов он уже прекрасно сидел себе точно в таких же мерзких учреждениях в стране с предположительно другой социальной системой, в Америке, и за исключением языка, на котором изъяснялись бюрократы, не видел между учреждениями никакой разницы.
Проживание целой страны в двух разных реальностях: одной сплошь репрессированных и бывших или будущих лагерных сидельцев и другой — совершенно обыкновенной и, пожалуй, часто скучной советской действительности.
Странное брожение умов интеллигентов того времени объяснилось через два десятка лет, и куда проще, чем, казалось, может объясниться. И второстепенный персонаж истории Володька, и первостепенный — Солженицын переносили свой личный опыт с советским обществом на всех представителей этого общества, и это было заразительной, увлекательной, но ошибкой. На каждого побывавшего в лагере насчитывались сотни несидевших, у которых был совсем другой опыт с советским обществом, с жизнью. Положительный? Не обязательно. Но каждый индивидуум (скажем, Володькиного сорокалетнего возраста) хранил в недрах комода или в книжном шкафу альбом с семейными фотографиями. На фотографиях юноши улыбались, сидя на телеграфных столбах, или стоя на стогу сена, или высадившись всем курсантским училищем (в несколько рядов, передние сидя в траве) так же, как в свое время другие — дореволюционные — юноши: юнкера и инженерные студенты. Суровые девушки в беретах мистически фосфоресцировали глазами с фотографий. Деревенские парни со связками книг, перетянутых ремешками, шли, утопая в грязи, в школы. В сапогах и даже в лаптях, веселые. Потные, полуголые рабочие скалили зубы с пыльных лиц. Вновь рожденные дети лежали в белых тряпочках, голые, ножки-сосиски прижаты к брюшкам…
Фотографии страны опровергали Солженицына, Володьку, Якира и их друзей, метавшихся по москвам и харьковам, доказывая, что только их вариант жизни страны с 1917 года подлинен и правдив. Их плохого качества фотографии лагерных вышек, солдат с автоматами и параши крупным планом. Упрощенные объяснения истории привлекательны. Мстительные речи бывают очень убедительны не аргументами, но страстью своей. Вот и нашего поэта клинобородый ловец человеков Владимир пытается заставить поверить в свою версию. Однако поэту двадцать шесть, и у него свой опыт, и очень разнообразный, пусть он и не сидел в лагере.
Но есть и расхождения между той оппозицией и сегодняшней. Например, в восприятии финансовой помощи, поступающей диссидентствующим с Запада. Такую помощь старались скрыть, считали её в некотором роде позорной.
Продолжая размышлять о феномене иностранцев. Дружить с ними выгодно. Можно выменять полушубок на стереоустановку, икону — на шикарное женское платье от лучшей французской фирмы. Впрочем, иконы становятся всё дороже, и даже самую захудаленькую нестарую икону можно выменять на пачку самых дорогих бесполосных сертификатов, какие притащил Вальтер Файнбергу и его компании… Анна Моисеевна пытается подбить поэта на то, чтобы он попросил шведа купить им сертификаты.
— Никогда! Мы — богема, а не спекулянты и фарцовщики, Анна! — строго отчитал ее поэт. — Не забывай, что мы творческие люди! Изобретатели, а не приобретатели!
Да и что ты станешь делать с сертификатами?
— Я куплю на них в «Березке» вещи, которых не найдешь в советском магазине, Эд! Например, косметику. И загоню эту косметику втрое или вчетверо дороже!
И вдруг автор случайно становится свидетелем передачи иностранных сертификатов в самиздатовском подполье.
Что будет делать профессор Файнберг с сертификатами? Покупать на них косметику, чтобы продать ее вчетверо дороже? Целый увесистый западный конверт с сертификатами получил. Сколько же там сертификатных рублей может быть? Несколько тысяч, пожалуй! Вот это да, Анна бы с ума сошла… Файнберг раздаст сертификаты своим людям: Доре Михайловне, Саше, может быть, семьям тех, кого посадили за политику. Часть сертификатов Борис возьмет себе. Ему нужно, он уже два года не работает, не может устроиться, сказал Володька-революционер. Софья Васильевна, она же советская власть, выставила его с работы. [...]
— Отвез?
— Так точно, товарищ командующий. Пакет доставлен и вручен в собственные руки некоего Саши. В коридоре был замечен мною сам профессор Бо́рис Файнберг, собеседовавший с парой иностранцев. Горячо обсуждалась, среди прочих, проблема распределения чечевичной похлебки.
— Чего? Что ты мелешь? Какой похлебки? — Революционер разворачивается к нему вместе со стулом.
— Выражение заимствовано мною из лексикона «Комсомольской правды» и «Литературной газеты», а они заимствовали у Библии. «Чечевичную похлебку» можно употреблять вместо «тридцати сребреников». Солженицын, к примеру, продался Западу за чечевичную похлебку… Я имею в виду, что я присутствовал при дележке сертификатов.
Революционер мрачнеет.
— Это х**во. Я много раз говорил Файнбергу: «Не берите вы американских подарков, когда-нибудь это выйдет всем нам, движению, боком!» Часто неизвестно даже, кем они посланы. Одно дело использовать Запад в наших целях, использовать западную прессу для предания огласке преступлений Софьи Васильевны, другое дело — сертификаты. Мы не умираем с голоду… Я, поверь мне, поэт, никогда не взял себе ни единого сертификатного рубля. Если кагэбэшники пронюхают, они такое раздуют…
И сравним с реакцией представителей «независимых СМИ». Как оказалось, понятие «независимые СМИ» подразумевает конкретные структуры, от которых они независимы, а вот другие источники финансирования вполне допустимы и достойны того чтобы идти в дело.
Лимонов пишет о таком же междусобойчике, где каждый почитает своего собутыльника за гения и о чём, не стесняясь, объявляет во весь голос, наивность зашкаливает, а вокруг при этом разворачивается неумелая и бесцельная мышинная возня. Знакомое ощущение духоты и никчёмности и похожее разочарования от того, что мир в какой-то момент оказался несоответствующим представлению о нём. Книга проходная, но, пожалуй, не лишена своей ценности как воспоминание о лицах, атмосфере, идеях, заблуждениях, о том, что даёт представление о духе времени.
И последня цитата.
И то, что академик Сахаров съездил милиционеру по физиономии, пытаясь пройти в зал, где судили крымских татар, тоже ненормально. Давать милиционерам пощечины, как женщинам, — идиотство. (Он был убежден, что убивать милиционеров во время ограбления сберкассы нормально.) Даже оцарапал, говорят, милиционера, как баба… Теперь об академике говорят всё чаще. Революционер Володька знает академика лично:
— Великий человек, Эд… Изобретатель атомной бомбы… После вторжения в Чехословакию у него открылись глаза…
— А раньше они у него были закрыты? — скептически осведомился поэт. — И свою бомбу он тоже с закрытыми глазами делал? И кто такой Сталин, он, бедняга, не понимал? Он ведь, кажется, лауреат Сталинской премии?
— Ты всё опошлишь… — поморщился Революционер. — Может, ты это по молодости, из чувства противоречия, чтобы самоутвердиться?
— Ну а что, правда, он до 1968 года на Луне жил?
— Очень даже может быть, что и не знал он ни о лагерях, ни о других несправедливостях. Наукой поглощен был. И ты ведь знаешь, Эд, как у нас засекреченных ученых изолируют и охраняют, а при Сталине с его шпиономанией еще хуже было. Живут они в тщательно охраняемых особых домах, за городом есть несколько посёлков для учёных, куда простому смертному вход запрещён. Да он мне как-то сказал, Сахаров, что в продовольственном магазине до возраста сорока пяти лет ни разу не был. А когда попал, домработница заболела, не знал, куда идти, и не в академический распределитель пришёл, но в гастроном нормальный, и ужаснулся. Полки пустые, жрать народу нечего. Тут-то у него глаза и открылись…
— Ну и тип! Как можно было до сорока пяти лет прожить в пробирке под колпаком и живой жизнью никогда не заинтересоваться?!
— Он учёный. Ты забыл. Его страстью всегда была наука в первую очередь.
— Его наука, ё* его мать! Во-первых, бомбу он не один делал, но в коллективе академика Тамма, и вообще что, бомба — это мечта человечества, да? Лучше бы он сверхколбасу изобрёл! Да его, по сути дела, нужно бы судить за преступление против человечества, твоего дружка! Атомную бомбу произвёл и теперь гуманизм разводит. Чехов он жалеет, *би его мать…
