А. де Сент-Экзюпери "Письмо генералу Х"
Jun. 12th, 2023 07:31 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
stihyaО духовной основе жизни, о войне и безвременных ценностях.
Я только что проделал несколько полетов на «11–38». Это великолепная машина. В двадцать лет я был бы счастлив получить такой подарок. Сегодня же я с грустью констатирую, что после проделанных шести тысяч пятисот летных часов под небесами всех стран, я уже не в состоянии находить удовольствие в этой игре. Теперь самолет для меня — не более, как орудие перемещения, а здесь — орудие войны. И если я отдаю себя во власть скорости и высоты в возрасте — для такого ремесла — патриархальном, то скорее из нежелания оставаться непричастным ко всей грязи моего времени, чем в надежде испытать былые радости. Это может быть, грустно, а, может быть, и нет. Я ошибался, конечно, именно в двадцать лет. В октябре 1940 года, на обратном пути из Северной Африки, куда эмигрировала Группа 2/33, моя машина, выведенная из строя, была свалена в какой-то пыльный гараж, а я открыл тележку и лошадь. И благодаря им — придорожную траву. И овец, и оливы. Оливы выполняли в моих глазах уже иную роль и не служили мерилом скорости, мелькая за окнами кабины на трехстах километрах в час. Они выступали в своем истинном ритме, соответствующем медленному созреванию маслин. Единственным назначением овец не было определение падения средней скорости. Они снова были живыми. Они делали настоящий навоз и производили настоящую шерсть. И трава тоже приобрела смысл, раз они на ней паслись. И я почувствовал себя ожившим в этом единственном уголке мира, где пыль благоухает (я несправедлив — она благоухает и в Греции, так же как и в Провансе). И мне показалось, что я всю свою жизнь прожил дураком… Все это я пишу, чтобы вам сказать, что стадное прозябание в центре американской базы, поглощаемые стоя и за десять минут обеды, хождение взад и вперед между одноместными истребителями СУ-2600, жизнь в абстрактном сооружении, где мы скучены по трое в комнате, — одним словом, эта страшная человеческая пустыня ничем не радует души. И это тоже — как бессмысленные задания без надежды на возвращение в июне 1940 года — болезнь которая пройдет. Я просто «заболел» на некоторое неопределенное время. И я не признаю за собой права уклониться от этой болезни. Вот и все. Сегодня я очень печален — печален до глубины души. Мне грустно за мое поколение, опустошенное и утратившее человеческую сущность...
...Возьмем войну сто лет назад. Подумайте, сколько усилий предполагала она, чтобы отвечать духовной и поэтической жизни человека, или просто даже его домашнему укладу. Сегодня же, когда мы суше кирпича, мы смеемся над этими глупостями. Мундиры, знамена, песни, оркестры, победы (в наши дни мы не знаем ни одной победы, которая по поэтической насыщенности равнялась бы Аустерлицу). Нам известны лишь феномены медленного или быстрого пищеварения, всякий лиризм кажется смешным, и люди не хотят пробудиться в какой-бы то ни было духовной жизни. Они просто честно выполняют каторжный труд. Как говорит американская молодежь: “Мы добросовестно выполняем эту неблагодарную работу”. И пропаганда во всем мире отчаялась попусту тратить слова. Болезнь этой молодежи не в отсутствии личной одаренности, а в неспособности, не показавшись смешным, опереться на великие животворящие традиции...
... Я всей душой ненавижу свою эпоху. Человек в ней умирает от жажды. Ах, генерал! Есть только одна проблема, одна единственная во всем мире. Вернуть людям их духовное значение, их духовные заботы. Дать, как дождю, пролиться над ними чему-то похожему на грегорианские песнопения. Будь я религиозным, по миновании эпохи “необходимого и неблагодарного труда”, я смог бы жить только в Селеме (Бенедиктинское аббатство). Нельзя, понимаете ли, нельзя больше жить холодильниками, политикой, балансами и кроссвордами. Больше нельзя. Нельзя жить без поэзии, без красок, без любви...
... Все потрясения последних тридцати лет имеют лишь два источника: безысходность экономической системы XIX века и духовное обнищание.
... Люди подвергли пересмотру ценности Декарта: и кроме науки о природе, от этих ценностей не осталось ничего. И вот теперь перед нами стоит только одна проблема, одна единственная: снова открыть, что есть жизнь духа, более высокая, чем жизнь разума, единственная, могущая удовлетворить человека. Это выходит за рамки проблемы религиозной жизни, представляющей лишь одну из форм жизни духа (хоть, может быть, духовная жизнь неизбежно должна привести к религии). Жизнь духа начинается там, где сущность единства осознается выше компонентов, его составляющих. Так, любовь к домашнему очагу — чувство, неизвестное в США, — уже есть проявление жизни духа. И деревенские праздники, и культ умерших. (Я говорю об этом потому, что как раз после моего приезда здесь разбилось трое парашютистов, но их словно и не было: их попросту вычеркнули из списков и дело с концом.) Это уже от эпохи, а не от Америки: человек больше ничего не значит. Надо непременно говорить с людьми...
... Нити любви, связывающие сегодняшнего человека с существами и вещами, так слабы и так тонки, что человек уже не переживает разлуку как в былые времена. Именно это и имеется в виду в том страшном еврейском анекдоте “Так ты все-таки уезжаешь? Как же ты будешь далеко! — Далеко от чего?”. Это «что», которое они покинули, было лишь огромным сплетением привычек. В нашу эпоху брачных разводов люди с такой же легкостью разводятся и с вещами. Холодильники взаимозаменимы. И дом тоже, если он только комплекс удобств. И жена. И религия. И партия. Даже невозможно быть неверным: чему бы мы были неверны? Далеко от чего и неверны чему? — Человеческая пустыня. Как же они благоразумны и спокойны, эти люди, — в массе. А я вспоминаю о бретонских моряках былых времен, высаживающихся в Магеллановом проливе, об иностранном легионе, бросаемом на осаду города, об этих душевных комплексах, стянутых в узлы неутолимых и нестерпимых ностальгии, которые всегда отличали мужчину. Чтобы сдерживать этих суровых и неукротимых людей, всегда нужны были сильная полиция или сильные принципы, или сильные религии. Но ни один из них не отказал бы в почтительности пастушке, стерегущей гусей. А сегодняшнего человека, в зависимости от принадлежности его к той или иной среде, держат в повиновении либо бриджем, либо карточной игрой «беллот». Мы поразительно хорошо выхолощены. И вот мы, наконец, свободны. Нам отрубили ноги и руки и предоставили свободу передвигаться. Но я ненавижу эпоху, сделавшую человека при универсальном тоталитаризме тихой, вежливой и покорной скотиной. И нас заставляют признать в этом моральный прогресс.
... Но куда же идут США, и куда идем мы, в нашу эпоху универсального бюрократизма? Человек-робот, человек-термит, человек, балансирующий между каторжным трудом по системе Биде и отдыхом за игрой в беллот. Человек, у которого кастрированы все творческие способности, который не в состоянии даже в своей деревушке сочинить песенку или придумать танец. Человек, которого кормят конфекционированной цивилизацией стандарта, как кормят сеном быков. Вот он — сегодняшний человек.
Полный текст здесь https://azbyka.ru/fiction/pismo-k-generalu-x/
И из наших современников на ту же тему, не Экзюпери, конечно, и тем не менее.
Стихи - это пот души. Война в данном контексте - это ежедневные акробатические упражнения для души. Нет более драматичной субстанции, чем война. Война заставляет потеть душу на всю катушку. Именно поэтому невозможно быть поэтом и не быть не войне. Или по крайней мере не ощущать внутреннюю причастность к ней. Ну а если вспомнить Хайдеггера с, пожалуй, фирменным «если человек не поэт, то его вообще не существует» - то становится понятно, что быть вне войны - означает просто отсутствовать. И речь не о кровожадности вовсе и не в жажде войны, как допинга для настоящей жизни. А в том, что когда она есть - пройти мимо - это все равно что похоронить себя заживо. И как поэта. И как человека соответственно. Это к слову о наших цветах нации. Интеллектуалах, людях искусства, с позволения сказать литераторах. Игнорировать войну - это просто напросто непозволительная творческая лень. Преступная по отношению к призванию. Будь горяч, будь холоден, но не будь тепл. Кажется, нечто подобное написано в главной Книге о Любви.
Военкор Семен Пегов
Я только что проделал несколько полетов на «11–38». Это великолепная машина. В двадцать лет я был бы счастлив получить такой подарок. Сегодня же я с грустью констатирую, что после проделанных шести тысяч пятисот летных часов под небесами всех стран, я уже не в состоянии находить удовольствие в этой игре. Теперь самолет для меня — не более, как орудие перемещения, а здесь — орудие войны. И если я отдаю себя во власть скорости и высоты в возрасте — для такого ремесла — патриархальном, то скорее из нежелания оставаться непричастным ко всей грязи моего времени, чем в надежде испытать былые радости. Это может быть, грустно, а, может быть, и нет. Я ошибался, конечно, именно в двадцать лет. В октябре 1940 года, на обратном пути из Северной Африки, куда эмигрировала Группа 2/33, моя машина, выведенная из строя, была свалена в какой-то пыльный гараж, а я открыл тележку и лошадь. И благодаря им — придорожную траву. И овец, и оливы. Оливы выполняли в моих глазах уже иную роль и не служили мерилом скорости, мелькая за окнами кабины на трехстах километрах в час. Они выступали в своем истинном ритме, соответствующем медленному созреванию маслин. Единственным назначением овец не было определение падения средней скорости. Они снова были живыми. Они делали настоящий навоз и производили настоящую шерсть. И трава тоже приобрела смысл, раз они на ней паслись. И я почувствовал себя ожившим в этом единственном уголке мира, где пыль благоухает (я несправедлив — она благоухает и в Греции, так же как и в Провансе). И мне показалось, что я всю свою жизнь прожил дураком… Все это я пишу, чтобы вам сказать, что стадное прозябание в центре американской базы, поглощаемые стоя и за десять минут обеды, хождение взад и вперед между одноместными истребителями СУ-2600, жизнь в абстрактном сооружении, где мы скучены по трое в комнате, — одним словом, эта страшная человеческая пустыня ничем не радует души. И это тоже — как бессмысленные задания без надежды на возвращение в июне 1940 года — болезнь которая пройдет. Я просто «заболел» на некоторое неопределенное время. И я не признаю за собой права уклониться от этой болезни. Вот и все. Сегодня я очень печален — печален до глубины души. Мне грустно за мое поколение, опустошенное и утратившее человеческую сущность...
...Возьмем войну сто лет назад. Подумайте, сколько усилий предполагала она, чтобы отвечать духовной и поэтической жизни человека, или просто даже его домашнему укладу. Сегодня же, когда мы суше кирпича, мы смеемся над этими глупостями. Мундиры, знамена, песни, оркестры, победы (в наши дни мы не знаем ни одной победы, которая по поэтической насыщенности равнялась бы Аустерлицу). Нам известны лишь феномены медленного или быстрого пищеварения, всякий лиризм кажется смешным, и люди не хотят пробудиться в какой-бы то ни было духовной жизни. Они просто честно выполняют каторжный труд. Как говорит американская молодежь: “Мы добросовестно выполняем эту неблагодарную работу”. И пропаганда во всем мире отчаялась попусту тратить слова. Болезнь этой молодежи не в отсутствии личной одаренности, а в неспособности, не показавшись смешным, опереться на великие животворящие традиции...
... Я всей душой ненавижу свою эпоху. Человек в ней умирает от жажды. Ах, генерал! Есть только одна проблема, одна единственная во всем мире. Вернуть людям их духовное значение, их духовные заботы. Дать, как дождю, пролиться над ними чему-то похожему на грегорианские песнопения. Будь я религиозным, по миновании эпохи “необходимого и неблагодарного труда”, я смог бы жить только в Селеме (Бенедиктинское аббатство). Нельзя, понимаете ли, нельзя больше жить холодильниками, политикой, балансами и кроссвордами. Больше нельзя. Нельзя жить без поэзии, без красок, без любви...
... Все потрясения последних тридцати лет имеют лишь два источника: безысходность экономической системы XIX века и духовное обнищание.
... Люди подвергли пересмотру ценности Декарта: и кроме науки о природе, от этих ценностей не осталось ничего. И вот теперь перед нами стоит только одна проблема, одна единственная: снова открыть, что есть жизнь духа, более высокая, чем жизнь разума, единственная, могущая удовлетворить человека. Это выходит за рамки проблемы религиозной жизни, представляющей лишь одну из форм жизни духа (хоть, может быть, духовная жизнь неизбежно должна привести к религии). Жизнь духа начинается там, где сущность единства осознается выше компонентов, его составляющих. Так, любовь к домашнему очагу — чувство, неизвестное в США, — уже есть проявление жизни духа. И деревенские праздники, и культ умерших. (Я говорю об этом потому, что как раз после моего приезда здесь разбилось трое парашютистов, но их словно и не было: их попросту вычеркнули из списков и дело с концом.) Это уже от эпохи, а не от Америки: человек больше ничего не значит. Надо непременно говорить с людьми...
... Нити любви, связывающие сегодняшнего человека с существами и вещами, так слабы и так тонки, что человек уже не переживает разлуку как в былые времена. Именно это и имеется в виду в том страшном еврейском анекдоте “Так ты все-таки уезжаешь? Как же ты будешь далеко! — Далеко от чего?”. Это «что», которое они покинули, было лишь огромным сплетением привычек. В нашу эпоху брачных разводов люди с такой же легкостью разводятся и с вещами. Холодильники взаимозаменимы. И дом тоже, если он только комплекс удобств. И жена. И религия. И партия. Даже невозможно быть неверным: чему бы мы были неверны? Далеко от чего и неверны чему? — Человеческая пустыня. Как же они благоразумны и спокойны, эти люди, — в массе. А я вспоминаю о бретонских моряках былых времен, высаживающихся в Магеллановом проливе, об иностранном легионе, бросаемом на осаду города, об этих душевных комплексах, стянутых в узлы неутолимых и нестерпимых ностальгии, которые всегда отличали мужчину. Чтобы сдерживать этих суровых и неукротимых людей, всегда нужны были сильная полиция или сильные принципы, или сильные религии. Но ни один из них не отказал бы в почтительности пастушке, стерегущей гусей. А сегодняшнего человека, в зависимости от принадлежности его к той или иной среде, держат в повиновении либо бриджем, либо карточной игрой «беллот». Мы поразительно хорошо выхолощены. И вот мы, наконец, свободны. Нам отрубили ноги и руки и предоставили свободу передвигаться. Но я ненавижу эпоху, сделавшую человека при универсальном тоталитаризме тихой, вежливой и покорной скотиной. И нас заставляют признать в этом моральный прогресс.
... Но куда же идут США, и куда идем мы, в нашу эпоху универсального бюрократизма? Человек-робот, человек-термит, человек, балансирующий между каторжным трудом по системе Биде и отдыхом за игрой в беллот. Человек, у которого кастрированы все творческие способности, который не в состоянии даже в своей деревушке сочинить песенку или придумать танец. Человек, которого кормят конфекционированной цивилизацией стандарта, как кормят сеном быков. Вот он — сегодняшний человек.
Полный текст здесь https://azbyka.ru/fiction/pismo-k-generalu-x/
И из наших современников на ту же тему, не Экзюпери, конечно, и тем не менее.
Стихи - это пот души. Война в данном контексте - это ежедневные акробатические упражнения для души. Нет более драматичной субстанции, чем война. Война заставляет потеть душу на всю катушку. Именно поэтому невозможно быть поэтом и не быть не войне. Или по крайней мере не ощущать внутреннюю причастность к ней. Ну а если вспомнить Хайдеггера с, пожалуй, фирменным «если человек не поэт, то его вообще не существует» - то становится понятно, что быть вне войны - означает просто отсутствовать. И речь не о кровожадности вовсе и не в жажде войны, как допинга для настоящей жизни. А в том, что когда она есть - пройти мимо - это все равно что похоронить себя заживо. И как поэта. И как человека соответственно. Это к слову о наших цветах нации. Интеллектуалах, людях искусства, с позволения сказать литераторах. Игнорировать войну - это просто напросто непозволительная творческая лень. Преступная по отношению к призванию. Будь горяч, будь холоден, но не будь тепл. Кажется, нечто подобное написано в главной Книге о Любви.
Военкор Семен Пегов
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2023-06-12 04:32 am (UTC)Система категоризации Живого Журнала посчитала, что вашу запись можно отнести к категориям: История (https://www.livejournal.com/category/istoriya?utm_source=frank_comment), Лытдыбр (https://www.livejournal.com/category/lytdybr?utm_source=frank_comment), Общество (https://www.livejournal.com/category/obschestvo?utm_source=frank_comment).
Если вы считаете, что система ошиблась — напишите об этом в ответе на этот комментарий. Ваша обратная связь поможет сделать систему точнее.
Фрэнк,
команда ЖЖ.
no subject
Date: 2023-06-12 06:23 am (UTC)no subject
Date: 2023-06-12 06:26 am (UTC)no subject
Date: 2023-06-12 10:24 am (UTC)Экзюпери переживает, что ему, его поколению, нации (или цивилизации, если точнее) как раз война не родна мать.
no subject
Date: 2023-06-12 10:33 am (UTC)Ну да. А вот для второго это прям его. Именно война заставляет его душу "потеть на всю катушку". У Экзюпери там "неблагодарная работа", не захватывающая эмоционально никак. А у Пегова там именно эмоции и самые сильные.
no subject
Date: 2023-06-12 12:42 pm (UTC)Ну, и слава Богу, что наше поколение, наш народ ещё в антитезе стоит в этом плане к западной цивилизации. По крайней мере многие именно идейно воюют. А Экзюпери плачет не о неизбежности и неприглядности войны, а именно о необходимости воевать без идеи и без духовной основы. А кто-то и воевать не будет , потому что война это противоположность зоны комфорта, тот самый холодильник, диван и кроссворд. Пегову и его соратникам намного проще. У нас есть чувство Родины, чувство долга, веры. В общем у каждого может быть это что-то своё, но оно есть.
Это же о том, что французы en masse безропотно приняли оккупацию, американцы воевали, потому что за это платили деньги, он именно их приводит в пример и говорит, что они это расценивают как неблагодарную работу. Для них это было ни больше ни меньше, а именно работа.
Экзюпери, конечно, идеализирует войны и воинов прошлого, как и мы сейчас идеализируем ВОВ и тем не менее у наших ребят намного больше общего осталось с прошлыми героями. И таким людям намного проще жить, чем тем у кого возникает вопрос "за что мне воевать". Вот Экзюпери мог бы не воевать, но не может не воевать, но внутри некая пустота. В общем письмо об этой пустоте.
Небольшая цитата:
Если читать письма можно увидеть поразительную перемену в интонациях. В переписке он проявляет свою человеческую уязвимость, свои стремления и терзания. При этом он рвется в бой. Экзюпери говорит: «Нравственно заболею, если не буду драться». В этом же письме от 26 октября 1939 года он пишет: «Я не люблю войну, но не могу оставаться в тылу и не взять на себя свою долю риска», — настолько велико было его желание сражаться. Он заверяет адресата, что находится «в хорошей, очень хорошей форме». Писатель уверен: «Только будучи активным участником событий, можно сыграть действенную роль».
no subject
Date: 2023-06-12 09:36 pm (UTC)Я думаю, что это не поколение, и даже не столько возраст, хотя Экзюпери вполне типично меняется именно с возрастом — сначала он горит, а потом у него пустота и потеря смыслов. В том самом возрасте, когда человеку вообще нормально терять интерес к тому, чем он занимался раньше, и отправиться искать себя и новые смысле.
А вот есть люди, которые могут заниматься наукой, даже если это не приносит им никаких дополнительных бонусов, просто дать им возможность этим заниматься — и им хорошо. Есть люди, которым хорошо на грядках. Которым хорошо с книгами. Которым хорошо на сцене и больше нигде. И люди, которым на войне хорошо, они тоже есть. Но большинству — нет. Большинство хочет жить свою прежнюю жизнь. Но не все. Вот наш мобилизованный с работы — он же сам пошёл. Что он делал до того? Играл в комп и зарабатывал кое-как на еду. Вот у него зоны комфорта тут не было, легко всё бросил и ушёл. А он не был идейным, и на политику ему глубоко положить. Он хотел другой жизни, не этой.
no subject
Date: 2023-06-13 04:16 am (UTC)no subject
Date: 2023-06-13 04:24 am (UTC)Но оба пишут не об этом. Хотя и такое бывает. Но не согласна ни про Экзюпери, ни про Пегова в общем. А про мобилизованного так не ставила бы вопрос, чужая душа потёмки, а поступки всегда определяются комплексом причин, а не какой-то одной.
Понимаешь, Экзюпери же не жалуется на то что потерял смысл жизни, а на та что всю жизнь прожил бессмысленно: летал, вместо того чтобы жить на земле, видеть её радости, саму жизнь. И возможность увидеть это дала ему война. Вот это переосмысленние это как раз про "акробатические упражнения души " у Пегова.
no subject
Date: 2023-06-13 06:43 am (UTC)Ну да, он на это жалуется, но на самом деле он бы не жаловался на это, если бы прожил эту жизнь в деревне с овечками и прочими радостями. Для него это радости-на-контрасте, он вот прожил 20 сознательных лет, всё надоело, обрыдло, и вдруг бац — овцы, оливы. Внезапно они кажутся за счастье. А всё, что было раньше, это не то, это было неправильно.
Человек — животное очень приспосабливающееся. Кому-то война даёт возможность что-то увидеть. Хотя очень многих она при этом калечит, и не только в физическом, но и в ментальном смысле, но кто-то вот умудряется добыть психологически необходимое даже из такого источника. Мы вот на материальном уровне всеядны. Не так чтоб прям все, но как вид. Я слышала байку, как какой-то очень коренной северянин у нас хотел спасти свою маленькую группу от голода, но в итоге все отравились, кроме него и ещё одного очень брезгливого. И нашёл им оленя, законсервированного в болоте. Вот ему, приученному, этот олень дал массу возможностей, а остальных просто убил. И с войной та же фигня. Может быть, ты что-то от неё возьмёшь. Если ты такой, какой надо.
no subject
Date: 2023-06-13 07:01 am (UTC)А Экзюпери жалуется, что ему дали крылья как потребительскую игрушку и он проиграл в неё всю жизнь, у каждого это своё. А вместе с тем лишили его чувства родины, сопричастности, верности и многого другого. В общем, дали красивую оболочку, но забрали внутрянку. В его случае это не подстройка, мне кажется, а осознание. Я так это вижу и понимаю, но объяснить можно и как ты.
no subject
Date: 2023-06-13 07:35 am (UTC)Мне не кажется, что вот именно сейчас у нас много тех, кого можно отнести к "приученным". Кто б нас приучал, спрашивается. К наркоманам в подъезде, к батону по 10 000 рублей, к тому, что ходить в милицию бесполезно, потому что они сами крышуют тех, на кого ты хочешь жаловаться, вот к этому у нас, может, и есть закалка. Но с воздуха нас в детстве не обстреливали.
no subject
Date: 2023-06-13 10:25 am (UTC)А тут дело не в обстрелах, хотя в Донецке за это время выросло целое поколение тех кого обстреливали.
Дальше у нас всё так же сохранялась всё это время армия по призыву в отличии от западных стран, у которых это типа работа для большинства где как, но уже точно более 20 лет.
Ты ставишь знак равно между войной и внутренней готовностью и смыслом её вести. Да, и 90ые во многих смыслах были хуже открытой войны, врага как такового не было. А разрушения и разорения, смерти были. От одного миллиона до 5 преждевременную смертность за те года оценивают.
no subject
Date: 2023-06-13 10:39 am (UTC)В 90ые было опасно, но это была другая опасность. Безыдейная какая-то. И совсем другое отношение было к государству, чем оно требуется при войне. Т.е. тогда государство было чем-то вроде отца-алиментщика, которое типа есть, но толку от него нет, а, хуже того, оно тебя (или твоих родителей с бабодедами) кинуло. Оно кинуло. Оно может кинуть и ещё, и ещё. Но при этом надо его опасаться, но не так чтоб слишком, потому что многого оно и не видит.
Когда я росла, например, считалось нормой не платить налоги или платить ну так мало, как можешь, потому что ну всё равно их воруют. При этом как бы нормально, что их воруют, ну такая жизнь. Что мне всегда бросалось в глаза в американских произведениях разного жанра — это их готовность постучать кулаком по столу "да я плачу налоги" или "да я вас не выберу". В моём окружении над этим только посмеялись бы — да кого ты выберешь, да кто ж тебе даст. В армию сходить тоже был выбор ну так себе, для тех, кто просто не смог откосить.
На войне надо внезапно государству служить, а люди всё ещё ментально там и тогда, где служить государству вообще не надо и глупо. Где оно само по себе уже скорее враг, чем друг.
Надо быть патриотом, а нас никто не учил быть патриотом. Вообще. Имхо, поэтому у нас так стремительно вспоминают всё советское, потому что можно ещё сыграть на "некропатриотизме". У Лукина, что ли, был персонаж, который так себя позиционировал, потому что его страны больше нет. Вот быть патриотом страны, которой уже нет, оказалось проще.
Надо жертвовать чем-то ради общего блага, а кто его знает, что это такое — общее благо, когда вроде бы "всегда" каждый был сам за себя. Конечно, есть альтруисты, которых и учить не надо, им только не мешать. Но очень много тех, кто недоволен, пипец недоволен, что вот дают пособия каким-то вот этим, лишним, на своих денег нет, ещё тех кормить. И это просто пособия, которые недовольным всё равно не обломятся ни в каком виде. Какое там воевать.
no subject
Date: 2023-06-13 10:49 am (UTC)Ты всё правильно пишешь и тем не менее. Некропатриотизмом это может быть для твоего поколения, а для многих кто родился и вырос в СССР это всё вполне живое и основы у этой войны именно в разрушении той страны. Не потому восстанавливают все эти символы, что нет идеи другой. Кстати их не сверху внедряют, сверху от них открещиваются как могут, потому что это ещё с кучей бывших республик перессориться можно, если намекать на реконструкцию ссср, это идёт снизу. А потому что это те самые идеи которые остались в людях и которые отвечают текущему моменту.
no subject
Date: 2023-06-13 11:02 am (UTC)Для меня как представителя поколения это был скорее повод приколоться: я родился не в этой стране, моей страны уже нет, и т.д.
Но ведь реально проще начать любить ту версию страны, которая а) была до того, как развалилась, а не то, что от неё осталось и б) которая оставила огромное культурное наследие, в котором уже прописан патриотизм по отношению именно к ней. А не к какой-то другой стране.
Мне и моему поколению ведь довелось расти на ещё советской детской литературе, кино и прочем, и никакие диснеевские мультики и японское аниме не могли, да и не собирались этому противостоять. Мне и сейчас легче будет примкнуть к проекту "возродим СССР", и при этом я не думаю, что наши, проживающие на территории РФ, при этом будут иметь в виду именно территориальное расширение. Просто нас даже несуществующую уже страну и то учили любить больше, чем существующую.
no subject
Date: 2023-06-13 11:10 am (UTC)На самом деле со всем этим советским наследием, и материальным в том числе, остался какой-то смутный налёт жизни на каких-то руинах. Мне вот интересно, как себя чувствовали какие-нибудь средневековые римляне, когда им рассказывали про то, на развалинах какой пипец великой империи они сейчас живут. Также или не также.
no subject
Date: 2023-06-13 12:32 pm (UTC)Ну вот видишь и ты это чувствуешь, никуда это не делось.
И ключевое, забыла написать. Я не могу отделить страну А от Б. Для меня это та же страна, в разные периоды. Конечно, я желаю, чтобы она расцвела, а не загнивала. Но она моя во всех ипостасях, вплоть до Киевской Руси, как бы кого не корёжило от этого. У тех кто остался ща пределами России в результате развала СССР вероятно другой восприятие, им со всем этим сложнее пришлось. Не сегодняшней молодёжи, а моим ровесникам и старше. У их республик зачастую государственность состоялась в результате развала Союза.
no subject
Date: 2023-06-13 12:55 pm (UTC)Ммм, мне кажется совсем иное. Россия ни в каком виде не входила в список держав-гегемонов . Ни на одном этапе своего развития. Вот Нидерланды, Великобритания, емнип, немного Франция могут в этой сфере тягаться с Римской империей. Чтобы ощущать руины в том же объёме мы должны бы были достичь тех же высот. Россия всегда была державой средней руки и при СССР тоже. Так что у нас , конечно, руинки были, но ни в какое сравнение. Собственно поэтому и началось Средневековье. Полная пустота и темнота после довольно-таки просвещённой античности.
no subject
Date: 2023-06-13 02:44 pm (UTC)Для меня есть некий критический предел изменений, когда А уже не Б.
Т.е. вот у нас на работе сменили вывеску, спороли буковку М с кепки, и всё, мы уже типа другая компания. Но мы делаем всё то же самое. А вот когда начинается смена схем премирования, вот тогда изменения как-то ощущаются. Но пока не очень сильно.
Я, конечно, не жила в период революции и гражданской войны, но, если судить по письменным источникам, до и после — это две совершенно разные страны, вообще всё поменялось.
Так и до/после распада Союза тоже как-то сильно всё поменялось. Хотя и до распада как бы страна 80ых — это не то, что страна 30х годов, но тут как-то всё совсем быстро и совсем радикально.
А вот как страна выгребла из того самого Б и превратилась в то, что есть сейчас, как-то люди не очень заметили, хотя она поменялась, конечно.